Глава 8. Перемирие в зоне Сараево

Март месяц 1993 года мы провели в почти полном бездействии, без всяких боевых акций. Бессмысленность нашего нахождения здесь стала все более и более вырисовываться, и создалось впечатление, что о нас забыли. Для каждого из нас это было далеко не духовно-абстрактное понятие, а материальное, касающееся наших желудков, которые постоянно требовали еды. Отряд наш в то время обеспечивался продуктами питания по инициативе нескольких российских офицеров и солдат «русбата-2», с которыми у нас сложились более доверительные и близкие отношения, чем с нашими сербскими боевыми товарищами. Конечно, некоторые из нас составляли исключение: так Саша Шкрабов, который стал большим другом воеводы, Миши Чолича, Папича, и поэтому был их главным связным с командованием миротворцев, но опять-таки больше по экономическим вопросам. Однако остальные наши ребята не стремились устанавливать приятельских отношений с местными. Помимо меня, исключением был Саша Прачинский, получивший кличку «Нафаня», так как он хорошо владел сербским языком и любил поговорить с местными жителями. Он единственный среди русских добровольцев стал большим знатоком местных обычаев, нравов и порядков, что, в прочем, ему не обеспечило особо крепких связей среди сербов. Такая крепость связей здесь вообще была мало распространена.

Затрудняюсь в определении окружающей обстановки, но ее можно было определить коротко: военная анархия.

Я помню, как еще Крендель удивился, что нет никакой помощи от местных властей: в Приднестровье он помнил обильные столы, организованные для добровольцев. В какой-то мере понять местных было можно, ведь средств не хватало, но все это не способствовало укреплению сербско-русской дружбы, да и не настолько были правдивы жалобы о недостатке средств. Мои друзья из «Красного креста» Милена и Миленко периодически давали мне один-два пакета, содержимым которого я делился с остальными, причем некоторые ребята посчитали это нормой для нашего отряда. Получали мы и гуманитарную помощь из местного «Красного креста» в размере 2–3 литров растительного масла, 5–10 кг муки, 2–3 банок консервов один раз в месяц. Находясь вдалеке от местного населения, ребята не могли часто попадать и на местные застолья. Я был определенным исключением, жил я в то время у покойного Аркана, и обо мне заботились его соседи, Велько и Коса. Это была пожилая супружеская пара, сын и дочь, которых уехали заграницу. У Косы была сестра, Новка, чья дочь погибла в начале войны на дороге через Златиште от огня неприятельского снайпера, сын же ее Момир находился в составе четы на Београдской, где был ранен в руку. Познакомился я с этими людьми благодаря Аркану, но в последствии пользовался у них уважением и был окружен вниманием. Однажды с собой я привел Сашу Кравченко и Сашу Прачинского.



Следующий визит Прачинский решил сделать самостоятельно: тогда он попытался разобрать пистолет Велько и пальнул в потолок. Обычно мы обходились без стрельбы. Наши ребята, крутясь по окрестностям, изредка все же попадали на местные застолья. Я иногда получал гостинцы прямо на дом. Местная хозяйка Дивчич однажды передала мне через свою дочь Елену местный деликатес, «питу», что-то вроде русского слоеного пирога. Я, конечно, вполне мог бы справиться с ним один, но мои товарищи всегда стояли начеку, защищая меня от излишнего переедания. Да, жаловаться-то было — грех. Мы и ели, и пили, причем особенно налегая на выпивку после приезда российских миротворцев.

Наш отряд постоянно стал обновляться, первое пополнение прибыло в конце февраля в количестве трех пьяных добровольцев, привезенных к нам военной полицией из-под Прачи. Первого звали Сашей, и он был лейтенант и брат покойного командира 2-го РДО из Прачи, Трофимова. Второго звали Калин, который был болгарским добровольцем. Третий, бородатый тип, назывался Димой, прибыл он из Нижнего Новгорода и был дьяконом Зарубежной православной церкви, одновременно являясь хорошим гранатометчиком, хорошо зарекомендовавший себя где-то в Книнской Краине. Специальность гранатометчика не была для нас редкостью, потому прозвали мы его «Дьяк». Приезд этой тройки как будто открыл дорогу для следующего пополнения. За ними приехала новая тройка: двое друзей из Читы Андрей и Юра, крепкие, способные ребята, и Андрей, успевший повоевать в составе абхазской армии против грузинских войск, а также Володя Бабушкин из Питера, спортивный тип, бывший член ЛДПР, получивший кличку «Жириновский». Наконец, к нам вернулся и Николай Петриков, который приехал из Белграда после ранения, правда, состояние его оставляло желать лучшего. Он тут же всех удивил, когда сразу же начал планировать какую-то непонятную акцию, суть которой заключалась в том, что мы должны были непонятно зачем залезть на крышу пятиэтажного красного здания на улице Мишки Йовановича, к тому времени уже окончательно поделенного между сербами и мусульманами. Для приличия я кивал головой, чтобы приободрить новичков, не знавших сколь стремительны здесь происходившие события. Конечно, никто бы из сербских командиров никогда бы не согласился на какую-то акцию в этом районе. Шкрабова же раздражали планы Николая: не без основания он видел в них покушение на свой командирский авторитет.



[…]

Отсутствовала организация, снабжение, не было отбора. Многие люди, отправляемые на войну во имя идеалов, разочаровывались, попав в среду полную унижения и обмана от своих же боевых товарищей. Существовали и боевые отряды с хорошей организацией, но в них всегда были влиятельны и весомы органы правопорядка. То, что приходилось наблюдать мне, было устроено невыразимо плохо.

Возможно, я испытывал к добровольцам, приехавшим к Алексичу зимой 1994 года предубеждение, потому что мы к тому времени были уже известной группой, а вновь приехавшие были настроены слишком самоуверенно. Зависти к чужой славе у нас не было, и основания для неприятия сербских добровольцев мы имели больше, чем они имели бы к нам.

Само их появление поразило нас, так как в первое же утро, еще не получив оружия, несколько их зашло к нам с расспросами о местах, где можно купить ракию. Среди них было два венгра, позднее появился один албанец, и хотя большинство из них участвовало и раньше в боевых действиях, мы предпочитали больших контактов с такими добровольцами не иметь, так как они производили впечатление людей весьма ограниченных, поверхностных и сомнительных. Единственный, с кем они сошлись очень близко, был Крендель, позднее ставший спать в их доме, только через него я узнавал о положении дел у них. Вначале добровольцев приехало 30–40 человек, но за месяц уехали многие, и группа стабилизировалась на числе 10–15 человек. Они продержались до лета 1995 года, до конфликта их рыжебородого командира Йово, нашего старого знакомого, с воеводой. Но вначале его дружба с воеводой была крепкой, и поэтому наш З-й РДО в январе 1995 года окончательно перестал существовать, а русские добровольцы стали командованием направляться в разведывательно-диверсионный отряд нашего корпуса «Белые волки», чья база была на Яхорине. Эта группа Йово стала играть роль интервентного взвода воеводы. Однако результативности той, которая была у нашего З-го РДО, отряд Йовы так и не достиг: это признавали и местные сербы. Разумеется, и у них были хорошие бойцы: одного, коротко остриженного парня из Нового Сада, ребята отметили, когда 7 июня 1994 года под горой Мошевичко Бырдо погиб Саша Шкрабов. В 1995 году эти сербские добровольцы под командованием Чубы даже смогли занять несколько неприятельских бункеров, потеряв несколько человек ранеными, и тогда погиб местный серб Мочевич по прозвищу «Профессор».

Но все же они имели и меньше военных знаний, военного духа, нежели мы, а главное — у них была другая психология и другой стиль командования. Со стороны они производили впечатление не особо приятное. Было много и общего между нами, так как и у них наблюдалось различие характеров и нравов. В их состав даже позднее вошел японец и болгарин, который, правда, быстро исчез, так и не получив обещанных 1000 долларов в Болгарии и трофеев за взятие Сараево. У них была даже одна женщина по имени Лиля, неплохой человек, потерявшая на войне своего сына.

Существование двух интервентных отрядов в одной чете было невозможно, это вызвало немало конфликтов, проходивших, правда, без стрельбы и драк. Мы к этим ссорам не стремились, хотя несколько вспышек с нашей стороны было, да и держались мы в рамках приличия. Зная, что мы, в крайнем случае, применим и оружие, некоторые местные жители намерено наталкивали на конфликты с нами сербских добровольцев, боясь против нас выступать открыто.

Иногда все доходило до абсурда: все они получали от воеводы эмблему диверсантского взвода «Саша Рус» (то есть с Сашей Шкрабовым), а для нас, провоевавших с Сашей все время, даже таких эмблем не нашлось. Впрочем, куда больше конфликтов эти добровольцы имели с местными, которые выходцев из Воеводины считали недалекими и ограниченными, относились к ним весьма иронично. Добровольцев это раздражало, хотя они обязаны были считаться с местными сербами. Отразились на их авторитете и непродуманные и половинчатые действия их командира, да и поведение кое-кого вызывало часто презрение.

Однажды двое или трое из них, заняв небольшую квартиру на Гырбовице, стали едва ли не ежедневно посещать соседнюю квартиру, где жили пожилые хорваты, в итоге там стали вести себя как хозяева. Возможно, эта история прошла бы незамеченной, но эти хорваты оказались родственниками жены взрывника нашей четы Любо и тот, порою, впадавший в ярость от какой-то мелочи, просто вышел из себя. До сих пор удивляюсь, как те добровольцы остались живые после его кулаков. Разумеется, если бы сербские добровольцы вошли в какой-то организованный отряд, то от этого бы выиграли и они, да и повысилась бы, хоть немного, боевая эффективность, и уменьшилось бы количество выпитого ими алкоголя. Между нами больших личных проблем не было, и я в последнее время установил неплохие отношения с одним из их бойцов, длинноволосым, бородатым пулеметчиком Сречко, в последствии женившимся на сербке из Гырбовице, по имени Милка. К сожалению где-то в августе 1995 года Сречко погиб во время боев с неприятелем под Тырново, оставив сиротой своего новорожденного ребенка.

Объединение наших отрядов так и не произошло, и все пошло своим чередом. Наш же отряд серьезно потряс один случай, о котором, к счастью, мы с Леней узнали только в Белграде, откуда собирались уезжать по домам.

Все началось с женщины по имени Женя, которая появилась в нашем отряде со своим ребенком. Я ее увидел уже тогда, когда у меня было уже «чемоданное» настроение. Отправив Леню в Белград с грузовиком, везшим гроб покойного Драгиша Никича в его родной Неготин, я даже перестал носить форму. Приезд Жени поэтому я не смог воспринять так, как полагается, хотя к женщинам на войне я относился с большим предубеждением. И дело здесь не в том, лучше или хуже она стреляет, чем мужчина. Война — это не тир, на войне не только стреляешь, но и прячешься от пуль, и думать надо головой, а не сердцем. Но даже не в этих способностях дело, а в том, что война — дело коллективное; и вот женщина нередко разъедает мужской коллектив подобно серной кислоте, особенно, если вмешивается в его дела как равный член этого коллектива. Война — дело жестокое, а женщины меньше мужчин понимают это. Конечно, ни одна война не обходится без женщин. Первых сербских «валькирий» я увидел сразу по своему приезду в Вышеград еще в марте 1993 года. Они были добровольцами из Сербии и Черногории при штабах и батальонах. В акциях я никогда не видел ни одной женщины, за исключением одной сербки из отряда Папича под Тырново, но как она воевала — не узнавал.

В основном же женщины были связистками, медсестрами, поварихами и прочей тыловой обслугой, впрочем, встретил я одного стрелка — Наташу из Сараево, бывшую несколько месяцев на позициях. Пришлось мне слышать о какой-то русской в начале войны, бывшей стрелком Прачи. Дрена, женщина лет сорока, с двумя детьми, так же вместе с мужем несла дежурства на позициях четы Станича, и было несколько молодых девушек на позициях на Гырбовице. Двоих из них, Снежану и Елену, я даже знал. Но все эти женщины были исключением, подтверждающим правило. Женщины на фронте, куда чаще приносили вред, который далеко превосходил всеми приносимую пользу.

Упомянутая Женя является подтверждением моих теоретических выводов, хотя она ничего сама не решала в последующей суматохе. Женя приехала в Сараево совсем не воевать, а решать свои личные проблемы. Я помнил эту женщину. В Прагу ее привозил Андрей, но сейчас она ехала в Прагу к Саше Прачинскому, чтобы тот ей сделал, точнее «подчистил» какие-то документы. Прачинский уже к этому времени перекочевал к нам, и она вместе со своим пятилетним сыном Димкой появилась на нашей базе. Что с ней делать, я толком не знал, тем более, следом за ней появился Андрей, с которым она поссорилась, и он решил свести с ней счеты. Во избежание серьезных последствий сведения счетов в боевых условиях, я ее поселил у себя в одной из комнат, что, как оказалось, сделал напрасно. В первую или вторую ночь мое спокойствие было нарушено. Сначала меня разбудил Андрей, все порывающийся выяснить отношения с Женей. Затем прапорщик миротворцев «Старый», который после возлияний в компании миротворцев и добровольцев на совместной пирушке, пожелал познакомиться с моей новой квартиранткой, для чего принес свои доллары. В довершение ночных приключений ко мне пришел абсолютно пьяный Николай с ручной гранатой в руке и, расположившись на диване, начал глубокие философские рассуждения. Это уже меня так разъярило, что я пошел к Андрею и попросил, чтобы тот забрал Николая. Андрей согласился и вместе с Юрой и Андреем, которые тоже ночевали в моем доме, вывели Колю в другую пустую квартиру, где, видимо, и произошло разминирование последнего. Этот бедлам мне так надоел, что я поторопился перебраться в квартиру покойного Аркана, подальше от всех интриг. Как всегда, не обошлось без пары драк, к которым, правда, Женя отношения не имела. Я же перед отъездом, разрисовав вместе с остальными ребятами одну из комнат надписями всевозможного содержания, отправился в Белград. Там из телефонного разговора с Сашей я узнал о ЧП, которым закончились любовные аферы. Андрей после одной из выпивок начал ссору, причину которой я не понял, и, выйдя на улицу, дал очередь по выходившему Юре. Скорее всего, эти пули предназначались кому-то другому, но Юра ни за что получил ранение. Сербское же командование не поленилось указать в его свидетельстве, что он ранен русским добровольцем. А за подобные ранения боевых свидетельств не давали. Андрей же, не дожидаясь последствий, двинулся через «Дебелое Бырдо», на пост французских миротворцев, и, пройдя без проблем минное поле, сдался им в плен, попросившись, чтобы его направили в иностранный легион. Те, естественно, в легион его не направили, но и мусульманам не отдали, а отправили несостоявшегося легионера в Загреб, откуда он стараниями российского посольства был направлен в Москву. В Загребе Андрей дал интервью местному собкору ИТАР-ТАСС, Андрею Нерсесяну, столь рьяному защитнику хорватов, что его можно было счесть крестником Папы Римского и приемным сыном Франьо Туджмана.


glava-85-sistema-kompyuternogo-proektirovaniya-tehprocessov.html
glava-87-ledyanoj-dan-iz-bezdni.html
    PR.RU™